September 20th, 2008

след 1

шарманка и шарманщик

шарманка была старой.
должно быть, из запрошлого века... давным-давно он случайно нашёл её на пыльном чердаке двухэтажного дома по-соседству...
и дом тот — давным-давно уже снесли, и само соседство — уже дважды как переменилось, а шарманка как-то так и прижилась рядом с ним. напАру...

тогда на чердаке этот явно старинный агрегат показался ему забавным, и он подобрал его. принёс к себе домой — просто так, «для исследований». возился долго — что-то постоянно в нём ломалось — то хрустело, то поскрипывало, то заикалось, и приходилось — снова и снова всё — разбирать, перебирать, что-то вытачивать, выпиливать, подклеивать... и в конце концов, он полюбил свою шарманку, и она стала для него какой-то... понятной — тёплой и живой.
родной.

что шарманка! — колёсики, штырёчки, пластиночки — знай себе — крути да крути. какая уж тут музыка... но почему-то, когда он начинал — сначала неспеша, а потом, вЪигрываясь, уже чуть проворнее — крутить её потёртую деревянную ручку — прохожие в переходе, вдруг робко останавливались, прислушиваясь к странным для современного уха звукам, оглядывались, и почему-то уже никуда не уходили, а продолжали так и стоять, и внимательно вслушиваться в мягкий бесконечный перезвон, идущий откуда-то изнутри этого потрёпанного деревянного ящика. и им казалось — он был живым! и заполнял собой весь этот переход, и даже что-то большее...
вобщем, в его руках шарманка каким-то удивительным образом — оживала и начинала петь.

песен у шарманки было три — две грустные и одна, наверное, танец. однако, если вы когда-нибудь уже встречались с шарманками, то наверняка знаете — грустных песенок у шарманок не бывает. грустными бывают — только шарманщики. особенно, когда они — стары и дряхлы — как раз, как в нашем случае... поэтому, на грустных песнях шарманка тихо плакала, или просто жалобно рассказывала о том, как плохо в одиночестве — неспеша покрываться пылью на каком-нибудь заброшенном чердаке... обычно, на таких песнях шарманка и совсем замирала — это когда он засыпал, убаюканный их тоскливой монотонностью.
и тогда люди расходились, словно опомнившись от какого-то странного сна...

а танец был весёлым.
и, как всё искусственно-весёлое — бесконечным. со звонкими переливчатыми трелями, с ожидаемыми внезапными задоринками, со смешным низким бумканьем, а всё равно, как ему казалось — каким-то тягостным и заунывно-бездушным. однако, прохожие в ответ на трели улыбались и что-то говорили друг другу, танец им явно не мешал... странно, но рука его уставала крутить ручку — всегда именно на танце... и тогда он сам — останавливался, и некоторое время отдыхал, ожидая, пока все «весельчаки» (так он про себя называл тех, кто слушал именно танец) — разойдутся...
потому что, хотя, за танец ему платили — чаще, он его не любил...

однажды,
он почувствовал, что уже не сможет доносить свою шарманку до перехода, а стоять просто на улице, им обоим — было и холодно и неуютно. а дома — молчаливая шарманка больше походила на старый обшарпанный комод, напоминающий о том, о чём вспоминать уже не хотелось — и он попросил соседского внука отнести её — на чердак...